Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
00:37 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
Название: Сомневающийся Моцарт (рабочее)
Автор: =Лютик_Эмрис=
Фандом: Mozart L'Opera Rock
Размер: мини (?)
Категория: гет, слэш
Жанр: драма
Пейринг/Герои: Вольганг Амадей Моцарт/Констанс Моцарт, Вольфганг Амадей Моцарт/Антонио Сальери
Рейтинг: R
Дисклеймер: мои только буквы и буйная фантазия
Размещение: с разрешения автора
Саммари: «— Ты меня больше не любишь! — всхлипнула жена. Мне даже не нужно было смотреть на нее, достаточно было домыслить, как дрожат ее губы, сжатые в упрямую тонкую линию, а из глаз катятся слезы. Констанц обладала мастерским умением плакать по любому поводу, который казался ей хоть сколько-нибудь подходящим. Но я давно к этому привык.»

Глава 1. Туманное утро
— Вольфи… — раздался тихий голос у меня за спиной, и я невольно вздрогнул, отрывая взгляд от нотного листа. Обернулся на голос:
— Да, дорогая?
Констанц стояла около стола и смотрела на меня холодным настороженным, даже каким-то испуганным взглядом. Ночная сорочка, на плечи накинут теплый шерстяной платок, ее тонкие пальцы нервно теребили его узел, затянутый на груди. Темные волосы, без чепца, блестящими волнами рассыпанные по плечам, были похожи на клубок шевелящихся змей.
Я сморгнул, отгоняя наваждение. Мои глаза нещадно уставали и слезились от того, что я писал по ночам, при свете огарка свечи. Использовать несколько свечей сразу было для нас слишком расточительно.
— Вольфи, ты идешь спать? — спросила она. — Уже два часа ночи. Скоро рассвет, а ты до сих пор не ложился.
— Констанц, милая, — я попытался придать своему голосу максимально спокойный и ласковый тон. — Ты же знаешь, что мне нужно закончить партитуру к завтрашнему утру. Если я этого не сделаю, то не смогу отдать ее переписчику. А значит, это поставит под угрозу всю постановку. И мне не выдадут аванс, который ты так ожидаешь…
Я отвернулся и опустил голову, обмакивая перо в чернила и снова принимаясь за работу. Примерно тридцать пять страниц и можно будет лечь спать. Если успею, разумеется.
— Ты меня больше не любишь! — всхлипнула жена. Мне даже не нужно было смотреть на нее, достаточно было домыслить, как дрожат ее губы, сжатые в упрямую тонкую линию, а из глаз катятся слезы. Констанц обладала мастерским умением плакать по любому поводу, который казался ей хоть сколько-нибудь подходящим. Но я давно к этому привык.
Я не ответил. Работы действительно было много. Она ушла, ни сказав более ни слова, но я еще долго слышал, как она всхлипывает в нашей спальне.

Я действительно закончил писать только к утру. Но переписчик открывался в девять, а значит, у меня было чуть больше двух часов, чтобы хоть немного поспать. Поэтому я тихо вошел в спальню, намереваясь подремать оставшееся время.
За окном серели предрассветные сумерки. Этот свет проникал сквозь стекло, придавая предметам расплывчатые призрачные очертания. Констанц спала, сбросив одеяло и свернувшись на кровати трогательным клубочком. Глядя на эту картину, в моем сердце зашевелилась жалость. Я, не потрудившись раздеться, лег на бок, положил согнутую руку под голову и закрыл глаза. Но, как обычно бывало после долгой и изнурительной работы, заснуть не смог. В голове вертелись мысли и воспоминания, их перехлестывали отзвуки мелодий и тем, звучали чьи-то голоса, большинство владельцев которых я даже не помнил. Все это смешивалось в жуткую какофонию, которая плескалась в моем сознании, грозя вот-вот перелиться через край.
Я с трудом разлепил тяжелые веки и уставился в полутьму. Констанц всхлипнула во сне и слабо пошевелилась. Я протянул, было, руку, чтобы погладить ее по спине, но вдруг вспомнил холодный отчужденный взгляд, устремленный на меня, и моя рука зависла в воздухе.

Пожалуй, я никогда не любил Констанц так, как ее сестру. Но все же любил.
Если любовь к Алоизии была похожа на летнюю грозу, такая же внезапная, сокрушительная и опустошающая, то чувства, которые я испытывал к ее сестре на протяжении вот уже нескольких лет, можно было сравнить с дождем весенним. Такие дожди обычно идут в марте. Тихо, монотонно моросят пару дней без перерыва, но потом, когда выглядывает солнце, их волшебная сила пробуждает к жизни цветы и травы. Так и любовь к Констанц вернула меня к жизни в то тяжелое время, когда казалось, что ничего хорошего в ней уже не будет. Да, Констанц спасла меня. Она — чистый ангел, посланный мне судьбой. И она совсем не виновата в том, что моя любовь теперь иссякла.

Я опустил руку на кровать и задумался о том, когда впервые понял, что больше не люблю ее? Быть может, это было после провала «Фигаро»? Или когда умерла наша маленькая дочь? Или когда она в сотый раз обвиняла меня в неспособности заработать на лишнюю рубашку для сына? Порой мой маленький светлый ангел смог бы довести своим занудством до белого каления даже самого дьявола.
С моих губ сорвался тяжкий вздох. Нет, если кто-то и виноват в том, что мои чувства исчезли или притупились, то уж точно не Констанц. Она была такой всегда, чтобы это понять, достаточно было посмотреть на ее милейшую мамочку. Но Алоизия, которую я до сих пор вспоминал иногда с замиранием в сердце, никогда не стала бы терпеть мои неудачи… Констанц любит меня по-прежнему. Значит, во всем виноват только я.

***

Я так и не смог заснуть. Ворочаться на кровати без сна, представлялось мне значительно худшим вариантом, потому я встал, наскоро умылся и привел себя в порядок, чтобы уже спустя несколько минут шагать по улице, прижимая к груди папку с партитурой.
Утро только-только начиналось, улицы окутывал густой туман, стелившийся понизу, у самой земли, словно пушистое покрывало. Мои ноги утопали в нем до половины голени, чулки тут же намокли, и стало очень холодно.
Город только-только просыпался. Мне навстречу попадались редкие прохожие: девушки-цветочницы, пекарь, открывавший свою лавку, пара мужчин, спешивших по своим делам. Проехала одинокая карета. Я грустно посмотрел ей вслед: мне следовало бродить по улицам еще часа полтора, не меньше.
Неожиданно карета остановилась, ее дверца распахнулась и оттуда высунулась чья-то голова.
— Вольфганг! — услышал я знакомый голос. — Что вы бродите по улицам в столь ранний час, словно заблудшее привидение?
Сальери. Что ж, это было вполне ожидаемо. В последнее время мы часто спонтанно оказывались в одном и том же месте, совершенно не сговариваясь, и даже не подозревая о планах друг друга. Если бы он был хорошенькой девушкой, я бы непременно вообразил себе что-то по поводу «перста судьбы» или чего-то еще в этом роде, но в данном случае подобные мысли были неуместны.
Я медленно подошел к карете. Сальери был в ней один и он весело улыбался мне.
— Я несу партитуру переписчику, — сказал я в ответ на его вопрос.
— Рановато вы вышли из дома, — заметил Антонио, продолжая улыбаться. Мне подумалось, что вне стен императорского дворца и оперного театра, он мог выглядеть весьма дружелюбно. Если хотел этого, конечно.
— Мне не спалось, — я неопределенно пожал плечами.
— Что ж, в таком случае, я могу предложить вам свою карету и компанию, — Сальери сделал приглашающий жест рукой. — Мне тоже не спалось этим утром, поэтому я выехал прогуляться. Мы можем доехать до Паркгассе и зайти в какую-нибудь из кофеен, выпить горячего шоколада.
— Я бы не отказался, — я улыбнулся ему немного вымученно и сел в экипаж, положив папку с партитурой на колени.
Сальери захлопнул дверцу и мы тронулись с места. Карета словно плыла в тумане, как венецианская гондола. И только дробный цокот колес да копыт по мостовой, нарушал это впечатление.
— У вас очень усталый вид, Вольфганг, — сказал Сальери, ласково положив мне ладонь на плечо. — Вы снова не спали всю ночь?
— Мне нужно было закончить партитуру, — я повернулся к нему и уставился в темные глаза, похожие на два агата. — А потом я не смог заснуть.
— Понимаю, — сочувственно кивнул он. — Муки творчества не всегда бывают сладкими.
— Муки не бывают сладкими по определению! — рассмеялся я.
— Нет, почему же, — серьезно сказал Сальери, продолжая буравить меня взглядом, от которого я неожиданно почувствовал смущение. — Все зависит от восприятия, мой друг.
Он замолчал и я некоторое время не нарушал этого молчания, пытаясь сообразить, что он имел в виду, но потом меня осенило.
— Вы имеете в виду — любовь?
— И любовь, несомненно, тоже, — кивнул он. Его рука опустилась ниже, на мое предплечье, а затем скользнула к запястью. — Но в данном случае я подразумевал исключительно творчество.
— Что ж, пожалуй, я могу с вами согласиться, — кивнул я, чувствуя, как его теплые пальцы осторожно поглаживают мое запястье, и не совсем понимая, как на эти прикосновения реагировать. Я поднял голову и улыбнулся ему, но моя улыбка застыла на полпути, потому что в этот момент Сальери наклонился к моему лицу и поцеловал в губы. Конечно, я сам люблю целовать всех направо и налево, вгоняя в краску, как юных девушек, так и юношей. В этом разудалом запале я пару раз целовал и Сальери, но никогда он не пробовал мне отвечать. Тем более, так горячо и так страстно, что если бы я сейчас не сидел, то у меня наверняка бы подогнулись колени. Я почувствовал, что теряю голову, а ведь меня никто бы не назвал новичком в подобного рода утехах.
— Сальери, вы… — пропыхтел я, с трудом отрываясь от его губ.
— Заткнитесь! — прошипел он, прижимая меня к себе и снова целуя.
Признаюсь, я позабыл обо всем, что меня так расстраивало ночью. Позабыл о финансовых проблемах, неудачах и недовольстве жены. О том, как был обижен на себя за то, что уже не испытывал трепета от прикосновения к ней. Я даже как-то совсем позабыл о том, целует меня мужчина. Точнее, это меня не волновало. Быть может потому, что я всегда испытывал к нему определенного рода влечение, но не хотел этого осознавать.
Мои пальцы принялись расстегивать крючки на его камзоле, мне нестерпимо хотелось перехватить инициативу. Несмотря на жуткую тряску в карете, я, отбросив на пол папку с партитурой, забрался к нему на колени, и уже сам припал к его губам. Сальери обхватил меня за талию, не давая упасть.
От Сальери пахло каким-то особенным терпким парфюмом, я уже раньше слышал его, и теперь не знал, что пьянило меня больше: умелые мягкие губы, так настойчиво ласкавшие мои, или этот, ни с чем несравнимый, запах.
Наконец, я справился с застежками на его камзоле, развязал тесьму на рубашке, но потом мои пальцы проникли под жабо, ощупывая разгоряченную кожу на шее Сальери, чувствуя бьющуюся жилку. Нестерпимо хотелось прикоснуться к ней губами, почувствовать эту пульсацию, которая всегда сводила меня с ума, когда я целовал Констанц…
И вдруг мысль о жене меня отрезвила. Я с трудом разорвал поцелуй, посмотрел в глаза Антонио — его взгляд был затуманен — от одного только вида полураздетого итальянца мне хватало для того, чтобы руки и колени начали дрожать мелкой дрожью.
— Антонио, я так не могу, — горестно прошептал я, — я ведь женат.
— Я тоже, — невозмутимо ответил он. — Но разве это когда-то кого-то останавливало?
Он смотрел на меня слегка озадачено. Его волосы были встрепаны, губы покраснели от поцелуев, а руки продолжали держать меня за талию. Даже еще настойчивей, чем раньше. Мне пришло в голову: он боится, что я сбегу. Но мне не хотелось сбегать. Мне просто хотелось вычеркнуть из жизни несколько лет.
— Если бы мы с вами были холосты, Вольфганг, — серьезно заметил Сальери, — я бы все равно не смог на вас жениться, даже если б сильно захотел.
Я неуверенно хихикнул. В это время экипаж остановился.

Глава 2. Сумрачный вечер
Я возвращался домой поздно вечером, когда улицы уже погрузились в сумрачное оцепенение, и только из домов доносились отзвуки голосов и музыки. Город готовился ко сну, но делал это с неохотой, совсем как мой маленький сын Карл, которого Станци никогда не могла уложить спать вовремя.
Я неторопливо шагал по мостовой, прислушиваясь к вечернему шепоту улиц и собственному внутреннему состоянию. Надо сказать, что оно было крайне взволнованным. И всему виной был Антонио Сальери, как же иначе?

Когда карета остановилась, и нам пришлось выйти из нее (предварительно приведя себя в порядок, разумеется), мы направились, было, в ближайшую кофейню. Но наши планы прервал Лоренцо да Понте, который возник перед нами, словно по мановению волшебной палочки. У него были какие-то очень срочные дела к Сальери, которые требовалось решить немедленно, и капельмейстер не смог ему отказать. Я же вспомнил, что вообще-то шел к переписчику, но в данный момент находился в месте, прямо противоположном требуемому.
К чести Сальери следует сказать, что он рассыпался предо мною в глубочайших извинениях, предложил встретиться "когда-нибудь в самое ближайшее время" и приказал своему кучеру отвезти меня к переписчику, а потом снова вернуться обратно.
Ехать одному в той же карете, в которой, буквально несколько минут назад, происходило нечто... странное, было ничуть не менее необычно. Я не мог избавиться от дрожи в пальцах, при одной мысли о тех поцелуях. А они не шли у меня из головы ни на минуту.
Почти весь день я был занят делами. После переписчика, которому, к слову, отдал последние деньги, я решил зайти к своему другу Михаэлю Гайдну. Он на днях приехал в Вену и должен был привезти мне какую-нибудь весточку от отца.
Михаэль всегда поднимал мне настроение, независимо от того, в каком состоянии духа находился он сам. Не знаю, почему мой отец так и не смог с ним подружиться. Впрочем, мой возлюбленный папочка умудрялся окатывать той или иной долей презрения всех, с кем я когда-либо дружил. Наверно, это просто было у него в характере.
Михаэль не привез мне новостей от отца: они снова что-то там не поделили. Но зато он одолжил немного денег, чтобы мы с семьей смогли дотянуть до аванса, накормил вкусным обедом и рассказал множество сплетен из Зальцбурга. Я изрядно развеселился. Мы перемыли кости почти всем знакомым, выпили немного вина и я пришел в то редкое состояние духа, которое почти невозможно чем-либо испортить.
Конечно, меня так и тянуло помянуть в нашем разговоре Сальери, но я держался из последних сил. При дворе у нас почему-то закрепилась слава соперников, хотя мы оба знали, что соперничать нам решительно не в чем. Разве что, когда мы оба метили на должность придворного капельмейстера. Метили оба, да вот только я так и не попал. Но Михаэль вдруг сам завел речь о Сальери.

- Вольфганг, - сказал он, откидываясь на спинку кресла и внимательно глядя на меня из-под полуопущенных ресниц, - а вы очень дружны с Антонио Сальери?
Мои пальцы, которые и так почти непрерывно тряслись с самого утра, невольно вздрогнули и я едва не опрокинул на себя бокал вина. Это было бы особенно грустно, учитывая, что на мне была последняя чистая рубашка, а прачка приходила к нам лишь раз в неделю.
- Не могу сказать, что прямо таки дружен, - осторожно ответил я, опуская бокал на столик и тем самым пытаясь скрыть вновь охватившее меня беспокойство. - Хотя при нашей работе непременно где-нибудь да столкнешься. Но мы вовсе не враждуем, как любят болтать при дворе. И если вы об этом, то не стоит волноваться.
Михаэль усмехнулся и мне показалось, что он заметил мое состояние. Хотя, разумеется, он не мог знать о его причине наверняка. В конце концов, я всегда могу сослаться на переутомление. О котором мой друг осведомлен совершенно точно.
- Нет, я волнуюсь не об этом, - Михаэль наклонился ко мне и заглянул в глаза. - Вы, конечно, знаете насколько сложны мои отношения с вашим отцом...
- У меня с ним тоже весьма сложные отношения! - засмеялся я, надеясь скрыть за этим смехом свою внезапную нервозность.
- Вы правы, - кивнул он, но все так же оставался серьезен. - У вашего отца, безусловно, тяжелый нрав, и он любит понукать окружающими. Однако, господин Моцарт-старший редко оказывается неправ, если речь заходит о других людях...
- Несмотря на всю мою бескрайнюю любовь к отцу и вам, любезный друг, я не могу согласиться с вами! - я покачал головой так рьяно, что парик слегка покосился. - Послушать моего дражайшего папочку, значит поверить в то, что моя жена - помешанная на деньгах скупердяйка, я - ни на что не способный вздорный мальчишка, а вы, Михаэль, так и вовсе - посредственный разгильдяй и ловелас!
- И все же, в его словах есть доля правды, - Гайдн улыбнулся, но все так же продолжал обеспокоенно смотреть мне в глаза. - В отношении Сальери я должен предупредить вас, Вольфганг, что он не так прост, как может показаться. И не столь благочестив, как все привыкли считать.
- Это тоже вам сказал мой отец? - спросил я.
Тут я почувствовал, что меня охватывает безудержное веселье. Быть может, причиной этому было вино, но все же... О, да! Сальери - коварный интриган и развратник, именно поэтому я сейчас с трудом нахожу себе место, пытаясь не то забыть, не то припомнить вкус его губ. Быть может, наш придворный капельмейстер проводит такие манипуляции с каждым приезжим композитором? Я едва удержался, чтобы не расхохотаться в голос.
- Он просил передать, чтобы в отношении Сальери вы были осторожны во всем, - предупредил меня Михаэль и более о капельмейстере в этот визит не было сказано ни слова.

Сейчас же я обдумывал его слова и пытался оценить собственные чувства, охватившие меня в последствии. Но это было сложно, очень сложно. До такой степени, что я так и не смог разобраться в себе до того, как оказался дома.
А дома меня ждала Констанц. И совсем не так, как мне бы этого хотелось.

Глава 3. Вечер перестает быть томным
(в наличии сомнительный рейтинг и гет :-D )
Констанц сидела в кресле и вышивала салфетку. Увидев это душераздирающее зрелище, я сразу понял, что она в прескверном расположении духа.
Дело в том, что моя милая женушка вышивать никогда не любила. И это умение всегда давалось ей с большим трудом. Застать Констанц за вышиванием можно было только в то время, когда ее настроение опускалось ниже некуда, и испортить его не могла даже вышивка.
— Станци, милая! — воскликнул я, закрывая за собой дверь. — У меня есть для тебя хорошие новости!
Жена посмотрела на меня сердито, но в ее взгляде мелькнуло что-то, похожее на надежду.
— Моя дорогая Станци! — я подбежал к ней, обнял за плечи и поцеловал в щеку, покрытую мягким пушком. Констанц сделала неловкое движение, словно пытаясь отстраниться, но я не пустил ее. — Я отдал за перепись партитуры последние деньги, но…
— Не думаю, что это хорошая новость, Вольфганг, — холодно отозвалась она, опуская вышивание на колени.
— Ты не дослушала, — укоризненно заметил я, выпуская ее плечи из рук. Я сделал пару шагов сторону, чтобы видеть лицо Станци, и сдернул парик с головы. Она смотрела на меня вопросительно, а я молчал, мысленно отмечая, что за последний год, который, несомненно, был тяжелым для нас обоих, в уголках ее глаз, легкими росчерками, пролегли морщины. А та упрямая морщинка на переносице, которая раньше появлялась только, когда она хмурилась, теперь прочно обосновалась на ее лбу, словно была там всегда. А ведь ей только двадцать четыре года. Моя бедная девочка…
— Станци, — я присел на краешек стола, привычным стремительным движением руки взлохматил свои волосы, а затем снова посмотрел на жену, стараясь придать взгляду как можно больше нежности и любви. Любви, которой я сейчас совсем не ощущал и потому чувствовал себя виноватым перед нею. — Я был в гостях у Михаэля Гайдна, он занял мне немного денег и теперь мы сможем дотянуть до аванса…
— Что ж, это действительно неплохая новость, — смягчилась Констанц, поднимая на меня взгляд и едва заметно улыбаясь.
— Чудесно! — я обрадовано вскочил с места, сдернул с ее колен пяльцы и отбросил их в сторону. Проигнорировав неловкое сопротивление жены, схватил ее за руки, рывком поднял с кресла и закружил по комнате, напевая арию Бельмонта из оперы «Похищение из сераля».
— Вольфи, постой! — воскликнула Констанц. Она немного повеселела, но все еще не переставала показательно упрямиться, пытаясь вырваться из моих объятий. Ее темные кудри растрепались по плечам, на щеках заиграл румянец, светлые глаза, все еще подернутые поволокой печали, смотрели на меня немного обиженно, но гораздо теплее, чем раньше.
Я не собирался идти на уступки и, не прерывая пения, подтащил ее к низкому столику у стены.
— Вольфи, ты разбудишь Карла Томаса! — всполошилась Станци, когда я резким движением смахнул ноты, лежавшие там, и посадил на него жену.
— Если ты не будешь кричать, то не разбужу, — прошипел я ей прямо в губы, прежде чем запечатлеть на них долгий поцелуй. Констанц охнула и забилась в моих руках, кажется, я слишком крепко сжал ее плечи, но меня сейчас это не слишком волновало. Я безумно хотел заставить себя почувствовать хоть что-то из того, что было раньше.
Станци сдалась под моим напором и наклонилась вперед, запуская тонкие пальчики мне в волосы и отвечая на поцелуй. Я углубил его, проникая языком в ее рот, лаская его с тем нежным напором, с которым привык брать эту шаткую твердыню ранее. Мои пальцы привычно потянули шнуровку на ее платье, ослабляя ее, и тем самым давая себе больше простора для действий.
Констанц тяжело дышала, ее наполовину обнажившаяся грудь вздымалась навстречу моим прикосновениям. Я опускался с поцелуями все ниже, проводя языком по россыпи родинок на ее шее, целуя линию ключиц и яремную впадинку между ними, чувствуя, как заполошно бьется ее сердце.
В какой-то момент мне показалось, что все идет так, как раньше: я любил ее, я желал ее телом и душой. Моя милая маленькая девочка… Как я мог усомниться в своих чувствах к тебе? Как я мог предположить, что моя любовь к тебе угасла?
Выпустив на мгновение жену из объятий, я поспешно избавился от камзола, бросив его куда-то на пол. Она забавно прикусила нижнюю губу и смотрела на меня слегка расфокусированным взглядом из-под волн темных кудрей.
— Я люблю тебя, Станци-Шманци… — прошептал я, опускаясь перед ней на колени и заглядывая в глаза. Вместо ответа она обвила мою шею руками и поцеловала в уголок губ.
Я запустил руку под складки ее юбки, проводя ладонью по округлому колену и выше, туда, где крепились подвязки чулка.
— Осторожно, не порви! — всхлипнула Констанц, откидывая голову назад. Потому что в это мгновение я совершил обманный маневр и проник пальцами в ее святая святых. Мне очень повезло, что на ней сейчас не было панталон!
— Тебя или чулок? — не удержался я от остроты, продолжая наступление и осторожно прикусывая кожу на ее шее.
— Чулок, конечно, дурачо-ок! — ее голос перешел с шепота на вскрик, похоже мне безошибочно удалось найти чувствительную точку.
— О-о, моя… милая женушка… любит свои чулки больше… чем непутевого муженька? — шептал я, делая паузы на каждый поцелуй, но не прекращая манипуляций рукой.
— Если бы непутевый муженек… ох!.. мог заработать больше, чем на пару чулок в месяц… — поддела меня жена, двигая бедрами мне навстречу.
— Надо было выходить замуж не за меня, а за того старого и лысого клерка, — не остался я в долгу. — Он был готов осыпать тебя чулками!
Она засмеялась в голос, сделав чересчур резкое движение бедрами, и тут вдруг столик, на котором она сидела, хрустнул и подломился. Мы с грохотом рухнули на пол. К счастью, я хотя бы успел вынуть из нее пальцы.
Констанц сперва засмеялась, но вдруг ее смех перешел во всхлипывания. Я больно ударился локтем обо что-то твердое и испугался, что она получила какое-то более серьезное увечье.
— Станци-Шманци, ты цела? — я поднялся с колен и помог ей выбраться из обломков стола, но настроение у моей жены явно испортилось.
— Ты не мог подождать с этим до постели? — воззрилась она на меня, потирая ушибленное бедро одной рукой, а второй — поправляя одежду. — Неужели нужно было делать это здесь на столе?
— Если бы я стал ждать, мог и вовсе ничего не получить! — засмеялся я. — Да брось! Пять минут назад тебя все устраивало! И меня тоже, несмотря на то, что я… работал не на себя.
В это время из спальни послышался громкий детский рев.
— Вот теперь у тебя есть возможность заняться собой! — выпалила Констанц, раздраженно заправляя грудь под оборки платья. — Между прочим, я укладывала его спать полтора часа, пока ты шлялся по гостям!
— Если бы я не «шлялся по гостям», нам завтра нечем было бы кормить Карла! — я почувствовал, что мое хорошее настроение вмиг улетучилось, а вместо него душу заполняли привычная усталость и раздражение.
— Надо было и правда выходить замуж за того клерка! — в голосе Констанц зазвучали истерические нотки. — По-крайней мере, я бы не думала о том, чем завтра кормить ребенка!

Она стремительно развернулась, тряхнув кудрями, и направилась в спальню.
— Что ж, прекрасно! Думаю, у тебя еще будет такая возможность после моей смерти! — выдавил я ей в спину.
У меня дрожали руки, то ли от сдерживаемого гнева, то ли от возбуждения, которое я так и не смог выплеснуть. В приступе ярости, я с размаху ударил кулаком по торчащей вверх столешнице сломанного стола, разбив в кровь костяшки пальцев. Боль несколько отрезвила меня, но не излечила. Мне вдруг показалось, что стены квартиры давят на меня, не давая сделать новый вздох. Я задыхался, задыхался в этом доме, в этом городе, в этом мире.
И, прежде чем сам успел понять, что делаю, схватил валявшийся на полу камзол и выбежал из дома в холодную апрельскую ночь.

Глава 4. Ночь. Улица. Фонарь. Карета.
Я долго бесцельно бродил по улицам, лишь изредка освещенным фонарями или тусклым светом, сочившимся из окон. Мне было холодно, ведь надеть плащ в голову не пришло, когда я выбегал из дома. Но, несмотря на это, на свежем воздухе я почувствовал себя гораздо лучше. Негодование и раздражение ушли, их сменила усталость, но возвращаться домой мне все еще не хотелось.
Я снова и снова прокручивал в уме воспоминания о сегодняшнем вечере, тщетно пытаясь понять, что же я сделал не так, но все мысли сводились к одному: наши отношения с женой вошли в ту критическую фазу, когда помочь может только время и ничего более.
Этим печальным мыслям тихо вторил тяжелый ритм сарабанды, звучавший в моей голове, как это всегда бывало в часы тягостных раздумий.
Увлекшись этими размышлениями, я полностью погрузился в себя, напрочь позабыв о том, что прогулки по ночному городу могут быть не только полезны, но и опасны.
— Господин! — услышал я вдруг оклик откуда-то сзади, но сразу понял, что обращались ко мне, ведь больше никого на улице не было. И снова. — Постойте, господин!
Я обернулся, невольно замедлив шаг, и увидел, как из темной подворотни выплывает какая-то тень. Она надвигалась прямо на меня и, в царившей полутьме, мне показалось, что она не идет по мостовой, а неспешно плывет над нею. Темная ткань плаща струилась по ветру, словно клубы тумана, не производя шелеста или любого другого шума.
Я обмер. Ведь, именно этот кошмар преследовал меня всю зиму! Человек в черном появляется предо мной и пронзает мне грудь серебряным кинжалом.
Сердце пропустило удар, сарабанда в моей голове сменилась ревом валторн, и я, не медля больше ни мгновения, бросился прочь со всех ног, не разбирая дороги. Мне некогда было думать о том, простой ли это грабитель посягнул на мой дырявый кошелек, а может, нищий, задремавший в подворотне, решил попытать у меня счастья, или же действительно ожил призрак из моего сна. Мне хотелось только унести ноги, как можно дальше от этого места, и ни о чем другом более думать я не мог.
Я пронесся по узкой темной улице, где раздавались чьи-то громкие крики откуда-то сверху, и истошно лаяла собака. Наступил в зловонную лужу в какой-то подворотне и едва не потерял в ней туфлю. Но и это меня не остановило. Еще несколько минут сумасшедшего бега, и я вдруг выскочил на широкую улицу, освещенную светом фонарей. Здесь еще встречались редкие прохожие, ездили экипажи.
Я остановился, переводя дыхание и оглядываясь по сторонам. Мой преследователь отстал или попросту испарился, как обычно поступают посланцы «с того света». Никто больше за мной не гнался. Я посмотрел вниз, на свои туфли: левая была перемазана в грязи, даже чулок пострадал. С губ сорвался легкий вздох: моя женушка, так любившая чулки, теперь уж точно сживет меня со свету.
Увлекшись этими мыслями, я сделал несколько шагов вперед, не заметив стука колес и копыт по мостовой. Очнулся только в то мгновение, когда в паре саженей от меня мелькнуло конское копыто и раздалось громкое ржание, пополам с отборной руганью.
— Эй, смотри, куда прешь, засранец! — закричал на меня возница, натягивая вожжи.
Я, конечно, вовсе не аристократ, но это вовсе не значит, что теперь каждый встречный-поперечный извозчик может сыпать ругательствами в мою сторону!
— Сам смотри, дрянной остолоп! — заорал я в ответ, упирая руки в бока. — Если ты спишь на ходу, это не повод поднимать голос на знатных людей!
В этот миг я заметил, что карета, как и сидящий на ней возница, кажутся мне смутно знакомыми. И, как выяснилось, не только кажутся.
— Господин Моцарт! — воскликнул кучер, опуская вожжи и приподнимая шляпу свободной рукой. — Простите-простите, не признал! В такую пору меньше всего ожидаешь встретить у себя под копытами столь прославленного музыканта!
— Вот именно, что у себя под копытами… — пробурчал я, едва слышно. Но мои губы тронула улыбка. Ведь именно с этим кучером я утром ехал к переписчику, а значит…
В это время дверца кареты распахнулась, и из нее высунулся ни кто иной, как господин Сальери, собственной персоной. Было не очень светло, но я узнал его выдающийся профиль.
— Вольфганг, вы нас преследуете? — послышался голос, который я бы не перепутал ни с чьим другим. По крайней мере, сегодня.
— Какое совпадение! Я тоже хотел спросить вас именно об этом! — я рассмеялся, делая несколько шагов по направлению к нему.
— Уж я-то точно сейчас еду домой, — проворчал капельмейстер, глядя на меня пристальным, но несколько усталым, взглядом. — Давайте, герр Моцарт, не испытывайте мое терпение и полезайте в карету, пока с вами еще что-нибудь не приключилось!
Я повиновался. Сказать по чести, этого мне сейчас хотелось больше всего: оказаться в хоть сколько-то теплой карете и присесть. А если уж говорить совсем откровенно, то и остаться с ним наедине, чтобы… прояснить некоторые детали.
Когда я умостился на мягком сиденье и закрыл за собой дверцу, карета снова тронулась.
Здесь тоже было ожидаемо темно, но оконные занавески — отдернуты, и я мог смутно видеть своего соседа в неровном свете, проникающем сквозь них.
Антонио Сальери, придворный капельмейстер, интриган и развратник (если верить словам моего отца, конечно), сидел напротив, скрестив руки на груди, и совсем не развратно молчал. Я неловко кашлянул, чувствуя на себе его взгляд из-под полуопущенных век.
— Рассказывайте, Вольфганг, — сказал он, не открывая глаз. — Что заставило вас бродить ночью по улицам в одиночестве? Неужели какая-то неуемная муза потревожила ваш покой?
— Я… просто гулял, — соврал я.
Мне совершенно не хотелось сейчас пересказывать ему проблемы своей семейной жизни и уж тем более, говорить об оживших кошмарах, кем бы они ни были на самом деле. Я смущенно поерзал на обитом бархатом сиденье, пытаясь поджать под него перепачканную грязью ногу.
— Бросьте, Моцарт, — он едва заметно поморщился, но в остальном его смуглое породистое лицо так и осталось бесстрастным. — Я ни за что не поверю, что вы «просто гуляли», около часа ночи, в одном из самых неблагонадежных мест Вены. Кстати, как вас сюда занесло?
Я облизнул пересохшие губы и почувствовал, что мое лицо заливает краска. В голову так некстати полезли воспоминания об утреннем инциденте, о его сильных руках, сжимавших меня в объятиях и прочих… подробностях. Мой организм тоже оживился, намекая на то, что он так и не получил пару часов назад.
— Я поссорился с женой, — неохотно сказал я, сплетая пальцы в замок и складывая их на животе. — Поэтому решил проветриться и привести в порядок мысли.
Глаза Сальери блеснули в полутьме:
— Надеюсь, вам это удалось?
— Да, почти, — уклончиво ответил я. В этот момент мне как раз вспомнился его поцелуй и я пару раз моргнул, отгоняя наваждение. Да что это со мной? Проклятый итальянец!
Тот сделал характерный жест рукой, означавший: «продолжайте дальше». Я шумно вздохнул.
— А потом меня кто-то окликнул в подворотне, — с трудом выдавил я. — И я решил, что разумнее будет поскорее ретироваться, чем разбираться, что же этот «кто-то» имел в виду…
— Верное решение, — кивнул Сальери, едва приподнимая уголки губ в улыбке.
— И вот я очутился перед вашей каретой, — сказал я. И почему-то добавил, будто оправдываясь. — На самом деле случайно, герр Сальери.
— Не стоит, герр Моцарт, — он отрицательно покачал головой. — Даже зная вас, я не могу предположить, что вы полночи гонялись по городу за моей каретой, чтобы спросить, почему я поцеловал вас утром.
Сальери издал тихий смешок, от которого я вдруг пришел в легкое бешенство.
— Коль вы уже сами заговорили об этом, — мой голос зазвучал приторно-сладко, словно ядовитая патока. Я скрестил руки на груди, копируя позу итальянца и откидываясь на стенку кареты. — То мне все же хотелось узнать, почему вы это сделали?
— О, я обязательно все вам расскажу, — пообещал Сальери, смеясь. Кажется, его невероятно забавляло мое состояние. И это бесило еще больше. — Как только мы приедем ко мне домой.
Я только хмыкнул, отворачиваясь к окну. А в мою голову закралась мысль, что Михаэль был не так уж и не прав на счет этого человека. Но думать об этом сейчас было поздновато.
Мышеловка захлопнулась.

Глава 5. Выпьем, Моцарт?
В большом доме Сальери царил загадочный полумрак. Еще подъезжая к нему, я обратил на это внимание. Но объяснилось все довольно просто: его жена уехала к каким-то родственникам, прихватив с собой дочерей, и по такому случаю, хозяин дома мог позволить себе некоторые вольности. И не только касательно освещения.
Сальери препроводил меня в гостиную, а сам поспешно отлучился, чтобы отдать некие распоряжения слугам. Я остался стоять посреди комнаты, растеряно оглядываясь по сторонам. В этой гостиной не было ничего необычного, ни в убранстве, ни в интерьере, но почему-то я чувствовал себя здесь, словно в замке Синей Бороды.

Впервые я услышал эту сказку в детстве, когда путешествовал с семьей во Францию. В ней богатый аристократ женится на хорошенькой, но бедной, девушке, привозит ее к себе в дом и дает ключи от всех комнат, строго-настрого наказывая не открывать одну-единственную каморку в замке. Как водится, именно в этой комнате Синяя Борода прячет трупы своих предыдущих жен.
Я просто обожал пугать Синей Бородой Наннерль, свою старшую сестру, которая была крайне впечатлительной юной девушкой и верила во все страшные сказки, какие только можно было услышать в наших нескончаемых путешествиях.
Однажды мы с сестрой очередной раз гостили у своего дядюшки в Аусбурге. Мне было никак не меньше шестнадцати лет. Я жестоко подшутил над впечатлительной Наннерль, вместе со своей озорной кузиной Марией. Мы выкрасили синими чернилами кусок овечьей шерсти и подбросили его девушке, вместе с сопроводительным письмом, в котором говорилось, что-де барон Синяя Борода просит ее руки. Бедняжка Наннерль хлопнулась в обморок прямо посреди обеда, а я еще долго не мог нормально сидеть: батюшка выпорол меня, с усердием, каким никогда не делал этого прежде.
И вот, за все мои прожитые годы, я и подумать не мог, что когда-нибудь сам окажусь в положении той самой невесты Синей Бороды. По крайней мере, чувствовал я сейчас себя примерно так же, как и его последняя жена: растерянным и немного испуганным.

На столе горели свечи, вставленные в позолоченный канделябр с пятью рожками. Крупные капли расплавленного воска падали прямо на богато расшитую скатерть. Заметив это, я рассеянно пододвинул к подсвечнику чистый лист нотной бумаги, аккуратной стопочкой лежавшей здесь же на столе. Констанц всегда ругалась, если я забывал ставить подсвечник на специальную подставку и портил воском столовое белье. Воск продолжал падать, оставляя на нотном стане желтоватые капли четвертных нот.
— Через десять минут попадут ужин, — послышался вкрадчивый голос Сальери, от которого я вздрогнул, неожиданно даже для самого себя. — А пока я бы предложил вам выпить вина. У меня есть чудесное французское вино, думаю, оно вам понравится, герр Моцарт.
Я мысленно обругал себя на чем свет стоит и повернулся к итальянцу, широко улыбаясь. Ни за что не дам понять ему, что чувствую неловкость. Что бы там не задумал Сальери, Вольфганг Амадей Моцарт встретит это во всеоружии!
Сальери подошел к большому шкафу, в котором виднелись книги, открыл стеклянную дверцу и выудил откуда-то из его недр бутылку темного стекла.
— Ха! — я не удержался от восклицания. — А я обычно храню бутылку в шкафу с партитурами.
— Вот видите, у нас вами много общего, — усмехнулся итальянец уголком рта, поставив бутылку на стол.
В это время раздался легкий стук в дверь и в комнату просочился пожилой слуга, одетый в светлую ливрею. Он держал в руках поднос, на котором стояли: вазочка с фруктами, нарезанное тонкими ломтиками мясо на тарелке, пара хрустальных бокалов и что-то еще, чего я рассмотреть не успел. Лакей ловко и быстро расставил содержимое подноса на столе, поклонился господам и так же стремительно испарился из комнаты, аккуратно закрыв за собою дверь.
— Присаживайтесь, Вольфганг, — Сальери жестом указал на кресло, — не торчите посреди комнаты, словно мраморное изваяние.
Я сел в предложенное кресло, стараясь принять наиболее развязную и беззаботную позу. Сальери бросил на меня короткий взгляд, после чего взял бутылку и разлил ее содержимое по бокалам, а затем протянул один из них мне.
— Надеюсь, оно не отравлено? — хохотнул я, кажется, чересчур наиграно, прежде чем взять бокал из его рук.
Ответом мне был взгляд, исполненный укоризны.
— Если бы я действительно желал вас отравить, Вольфганг, — молвил Сальери, показательно пригубив вино первым, — будьте уверены, что я бы выбрал для этого более подходящее место, чем мой собственный дом. Например, какой-нибудь богом забытый кабак, в которых вы, порою, так любите проводить свое время.
Я снова захохотал, откинувшись на спинку кресла и едва не облив вином себя. Только теперь это был искренний смех.
— Ох, только не нужно нотаций, дражайший Антонио! — воскликнул я, отводя в сторону руку с бокалом, чтобы не пролить его на камзол. — Если вы еще скажете, что чрезмерные возлияния вредят моему слабому здоровью, то это будет точь-в-точь любимая песня моей милой супруги!
— С которой вы не в ладах сегодня? — осторожно поинтересовался Сальери.
— Мы с ней не в ладах весь последний год, — нахмурился я, приближая бокал к своему лицу и рассеяно глядя сквозь него на свет. — Право слово, не знаю, какая муха ее укусила и когда, но каждый день, как бы я не пытался ей угодить, и чем бы не пробовал порадовать, все становится только хуже.
— В таком случае, я предлагаю выпить за то, чтобы вы с женой поскорее нашли общий язык! — провозгласил Антонио и качнул в мою сторону своим бокалом.
— Да, пожалуй, — согласился я, с улыбкой делая ответный жест. Наши бокалы легко соприкоснулись, раздался легкий мелодичный звон, который вдруг отозвался в моей голове стройным созвучием аллеманды. И пока я делал глоток вина, а оно струилось вниз по моему горлу, в мыслях уже выстраивался гармоничный мотив, опьяняя меня не хуже вина, которое, к слову, оказалось просто превосходным.
— Антонио, вы позволите? — спросил я, оглянувшись назад, где в глубине гостиной притаился старенький клавир.
— Конечно, — любезно разрешил тот. — Мой дом — ваш дом!
Я стремительно подскочил с места и ринулся к инструменту, успев, однако, подхватить из вазочки шоколадную конфету и сунуть ее в рот. Антонио неспешно последовал за мной, не выпуская бокал из руки.
Я плюхнулся на стульчик, осторожно поднял крышку и пару мгновений заворожено смотрел на инструмент.
— Это мой любимый клавир, — доверительно поведал мне Сальери, подходя. — Именно за ним мне приходят в голову самые удачные мелодии.
— Надеюсь, я не оскорблю вашу музу своим прикосновением? — спросил я, поднимая на него взгляд. Почему-то его лицо оказалось гораздо ближе, чем я предполагал, но оказалось, что Антонио просто смахивал с клавиш маленькое перышко.
— Напротив, вы окажете ей великую честь, герр Моцарт, — промурлыкал итальянец, медленно переводя взгляд от инструмента к моему лицу.
Музыка, непрерывно звучащая в моей голове, вдруг смолкла, оборвавшись на высокой ноте. Наши глаза оказались слишком близко, и в этот момент я ощутил, как вдоль позвоночника пробегает легкая дрожь. Черт побери, почему он вызывает во мне эти чувства?
— Что же вы, Вольфганг? — спросил Сальери, опираясь левой рукой о спинку моего стула, но вовсе не спеша отстраняться. — Неужели муза покинула вас?
Я вспыхнул и отвернулся, невидящим взором глядя перед собой. Он стоял так близко, что я чувствовал тепло его дыхания. И все тот же терпкий запах неизвестного мне парфюма, который вскружил мне голову утром.
Легкое головокружение я ощущал и сейчас. И, боюсь, что его нельзя было списать на выпитый глоток вина. Совокупность всех этих факторов: запах, воспоминания, музыка, звучащая где-то на самых задворках сознания, непосредственная близость чертового итальянца, на какое-то мгновение лишила меня остатков здравого смысла.
Я так резко вскочил со стула, что Антонио вынужден был отшатнуться, дабы избежать столкновения лбами. Я же ухватил его за жабо и притянул к себе, целуя так жадно, словно лишь этому поцелую было под силу утолить мою необъяснимую жажду и успокоить мятущуюся душу.
На какое-то время мне показалось, что это действительно так. Сальери обхватил меня за талию свободной рукой и слегка подтолкнул к инструменту, на который можно было удобно опереться. Он отвечал мне столь рьяно, что на долю секунды у меня потемнело перед глазами. Меня никогда так не целовала ни Констанц, ни любая другая девушка. И уже давно я не чувствовал себя настолько желанным и… свободным.
Свободным от оков обыденности, общественного мнения, супружеского долга и черт знает чего еще. Таким, каким желал быть всегда, протестуя против всего на свете, но так и не ощутив живительного воздуха настоящей свободы. И кто же знал, что я найду ее в объятиях другого мужчины? Пожалуй, это был самый неожиданный поворот в моей судьбе, которого я никак не мог от нее ожидать.
Нас отрезвил неожиданный звон. Я вздрогнул, разжимая объятия и отстраняясь от Сальери.
— Я всего лишь уронил бокал с вином, Амадео, — шепнул он, притягивая меня обратно, в то время как я успел заметить краем глаза растекающуюся по полу карминовую лужу. — Не волнуйтесь, нас никто не потревожит до утра…
А я подумал о том, что никогда раньше итальянский вариант моего имени не звучал так интимно и загадочно, как в его устах. После же я и вовсе потерял возможность связно мыслить.

Глава 6. Моцарт, Сальери и платяной шкаф

Я пробудился среди ночи и первые несколько мгновений не мог понять, сколько сейчас времени, где я нахожусь и — самое главное — чем закончился вчерашний вечер!
Вокруг было темно, только по правую сторону от кровати мутноватым сумрачным прямоугольником выделялось неплотно зашторенное окно. У меня дома оно находилось слева, и это было не единственное различие. Постельное белье пахло чем-то цитрусовым, в то время, как Констанц всегда пересыпала его лавандой. Да и сама спальня была значительно больше, чем моя собственная.
Вяло пошевелившись под одеялом, я перевернулся на другой бок и уткнулся коленом в чей-то бок, тоже явно не принадлежавший моей жене. И тут я вспомнил…

Он был слишком ярким. Слишком захватывающим, слишком безумным, слишком живым?
И разве я мог подумать, что под бесчисленными масками деланной невозмутимости и гордости, скрывается такой безудержный шквал эмоций и страстей?
Я не помнил, как мы оказались в спальне. Кажется, все началось задолго до нее, в той же гостиной. Самым осознанным из череды моих воспоминаний, было то, как Сальери взял меня за руку и подвел к невысокой софе, стоявшей в глубине комнаты. Там, куда почти не проникал свет оплывающих воском свечей.
Его холодные тонкие пальцы сжимали мои так крепко, словно он до сих пор боялся, что я убегу. Это ощущение было до того сильным, что я счел за необходимое обнять его и прошептать: «Не бойтесь, Антонио, я не исчезну!»
Ответом был глухой смех, а потом Сальери выпустил мою руку и с силой толкнул меня в грудь, но не на софу, а к стене, обшитой темными гобеленами. Вышивка на гобелене изображала сцену охоты. Я невольно оказался прижат к златоволосому лучнику, который целился в глаз сидящего на ветке фазана. Но происходящее здесь и сейчас было куда увлекательнее, чем созерцание любого, пусть даже самого прекрасного гобелена.
— О чем вы думаете, Вольфганг? — шепнул итальянец, упираясь ладонями мне в грудь и поглаживая ее поверх камзола.
Я вскинул голову и посмотрел на него. Мне показалось, что его глаза сверкнули в темноте. Взгляд, который кружил мне голову, от которого меня бросало в дрожь, который сейчас был исполнен желания и который принадлежал только мне.
— Я думаю о том, почему вы выбрали именно меня? — ответил я прежде, чем успел осознать свои слова до конца.
— Об этом не говорят, Вольфганг, — шепнул он, приближая свое лицо к моему и заглядывая в глаза. Я заметил, что его зрачки расширены и почти заполнили собою радужку. Взгляд Сальери гипнотизировал, завораживал, очаровывал. Я чувствовал себя маленькой зверушкой перед застывшей коброй, готовящейся к броску. — Но если вы позволите, я вам покажу…
У меня хватило сил только на то, чтобы едва заметно кивнуть. Прежде чем меня окончательно поглотил головокружительный смертоносный водоворот. В нем смешались все остальные воспоминания, как алхимик смешивает секретные компоненты для своих чародейских зелий. В его руках я был ретортой, я был перегонным кубом, я был котлом, в который чародей опускает философский камень, для того, чтобы превратить в золото обыкновенный свинец. Я вскипал и опадал в его умелых пальцах. Он огранял меня, словно редкий бриллиант. Я менял свое содержание и свою форму. Он становился для меня Альфой и Омегой. А я не мог даже произнести его имени, потому что нет такого слова, которое бы могло одновременно возвеличить его и растоптать. Сделать то же самое, что этот человек сделал с моей, вывернутой наизнанку, сущностью, прежде чем подарить мне новое обличие. Блистательное, словно маленькое живое солнце, опаляющее меня изнутри…


Очнувшись от этих воспоминаний, благодаря которым я даже сейчас почувствовал сильный спазм внизу живота, я также понял, что мне срочно требуется посетить одно крайне необходимое «заведение». Спустив ноги на пол, я нашарил ими мягкие домашние туфли, завернулся в одеяло, которым был укрыт, и вышел из спальни в коридор. Нужное место я нашел без труда, прихватив с собой небольшую свечу, заботливо оставленную кем-то на стойке с вазоном. Справившись со своими делами, я уже хотел было возвращаться назад, но вдруг заметил, что маленькая дверь напротив уборной приоткрыта.
Почему-то именно в тот момент мне не пришла в голову мысль о «любимой» сказке сестры. И даже элементарная вежливость по отношению к хозяину дома меня не остановила. И почему вдруг ноги понесли именно туда, я все еще не могу понять. Но сделанного не вернешь. И вот, я переступил порог маленькой комнатки, задрапированной темно-красной тканью. Почему-то именно цвет отделки комнаты произвел на меня самое жуткое впечатление.
В комнате стоял большой платяной шкаф и более никакой мебели не было. В замочной скважине соблазнительно торчал небольшой медный ключик. Мне бы и уйти тогда, убедившись, что ничего интересного в комнате нет. Но коварный дьявол, живущий в глубине души каждого из нас, не пожелал отпускать меня без добычи. Именно поэтому я подошел к шкафу и потянул на себя дверцу.
Внутри него не было одежды. Только две полки внизу, на одной из которых стояла шкатулка, а на другой — лежало несколько папок и что-то еще... Но мое внимание привлекли не они. А висевший на задней стенке портрет. Мой портрет. Написанный мужем Алоизии пару лет назад.
Словно в полусне я взял с полки одну из папок и заметил на ней стремительный росчерк собственной подписи. Это была партитура с концертом для скрипки и флейты, которую я потерял в театре около года назад. Затем я, дрожащей рукой, поднял крышку шкатулки и обнаружил в ней красную ленту для волос, подозрительно похожую на мою. Конечно, за это я не мог поручиться наверняка, сколько таких лент прошло через мои руки? Но почему-то я ничуть не сомневался, что это была именно моя лента. А еще там был кружевной платок с несколькими каплями засохшей крови и вензелем Сальери на краешке.
Мне вспомнилось, как однажды я играл на скрипке в театре, чтобы показать солирующему скрипачу, как правильно играть его партию, струна лопнула и пребольно ударила меня по пальцу. Именно Сальери дал мне тогда свой платок, чтобы остановить кровь. Правда, я не помнил, куда этот платок потом делся.
И вот тут-то мне и вспомнилась та самая сказка про Синюю Бороду и его непослушных жен, которые лезли, куда их не просили, и жестоко за это поплатились.
Мне стало страшно. Но моих душевных и физических сил хватило на то, чтобы осторожно вернуть все находки на их прежние места и закрыть все так, как было изначально. На негнущихся ногах я покинул комнату и вернулся в спальню.
Там заметно посветлело. Близился рассвет. Антонио все так же спал, безмятежно раскинувшись на кровати. Его красивое лицо, в обрамлении темных, рассыпавшихся по подушке, локонов, в предутреннем сумраке казалось почти ангельским. И, глядя на него, уж никак нельзя было подумать, что этот человек способен на подобную... одержимость?
Я почувствовал, как кружится голова, затем сильную боль в области живота, которую совершенно не мог контролировать. Перед глазами резко потемнело, я с громким стоном повалился на пол, уже на грани потери сознания замечая, как Антонио вскакивает с кровати и бросается ко мне.
— Вольфганг, что с вами? — услышал я его обеспокоенный голос, прежде чем все окончательно погрузилось во мрак.

запись создана: 23.03.2015 в 12:43

@темы: Ммммм...Моцарт! (с), "Волшебный пендель", "Garcon du solaire"

URL
Комментарии
2015-03-23 в 13:46 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
ааааааааа продолженияяяяяя! оно же будет???

2015-03-23 в 13:51 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas,
будет-будет, обязательно) оно бы уже было, но пришлось срочно писать тот предыдущий фик, ибо идея не отпускала)

URL
2015-03-23 в 14:05 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
=Лютик_Эмрис=,
ты поднимай запись, когда будет продолжение, чтобы я не пропустила))))

2015-03-23 в 15:23 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas,
океюшки) могу и сюда писать коммент еще))

URL
2015-03-24 в 22:38 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas, есть продолжение)

URL
2015-03-24 в 22:40 

Миклош_Бальза
Любовь к себе - это роман на всю жизнь
а забавная сцена с чулком))) мне нравится)))

2015-03-24 в 22:42 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
Миклош_Бальза, спасибо))
мне приятно, что тебе понравилось!

URL
2015-03-26 в 21:41 

Миклош_Бальза
Любовь к себе - это роман на всю жизнь
прекрасно....новая глава меня очень порадовала)))) мышеловка, говорите?)

2015-03-26 в 21:51 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
Миклош_Бальза,
спасибо) а чем именно порадовала?

URL
2015-03-26 в 22:57 

Миклош_Бальза
Любовь к себе - это роман на всю жизнь
очень смешно про засранца))))

2015-03-28 в 13:51 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
домой к Сальери... ммммм)))))

2015-03-28 в 14:17 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas, а куда еще бедному крестьянину композитору податься? :lol:

URL
2015-03-28 в 14:30 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
=Лютик_Эмрис=,
действительно) не к жене же)))

2015-04-06 в 20:49 

Миклош_Бальза
Любовь к себе - это роман на всю жизнь
ооо, узнаю, узнаю интонации...)

2015-04-06 в 20:56 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
URL
2015-04-07 в 14:36 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
никогда раньше итальянский вариант моего имени не звучал так интимно и загадочно
даааа)))
продолжение! нц! публика требует нц!

2015-04-07 в 17:59 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas,
а здравый смысл требует обоснуй! :lol:

URL
2015-04-07 в 19:00 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
=Лютик_Эмрис=,
плевать на обоснуй! нц!

2015-04-07 в 21:33 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas, ха-ха-ха!
хорошо, я постараюсь учесть пожелания зрителей :-D

URL
2015-04-07 в 22:00 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
=Лютик_Эмрис=,
я запомню ;)

2015-04-07 в 22:07 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas, как-то страшновато это звучит от человека с такой аватаркой )))

URL
2015-04-07 в 22:33 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
=Лютик_Эмрис=,
на аватарке всего лишь девушка с черепом какого-то перекозла или недооленя) это даже не смерть с косой!))

2015-04-07 в 23:07 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas,
все равно жутковато)))

URL
2015-04-07 в 23:25 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
=Лютик_Эмрис=,
хехе) чего-то меня на такую ведьминскую эстетику потянуло)))

2015-04-08 в 10:13 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas, Вальпургиева ночь скоро, хе-хе-хе)

URL
2015-04-08 в 11:31 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
=Лютик_Эмрис=,
точно, я и забыла) наверное, это всё луна влияет)))

2015-04-08 в 14:11 

Миклош_Бальза
Любовь к себе - это роман на всю жизнь
о боже...ладно,я молчу.

а дальше будет еще интереснее...))

2015-04-10 в 20:48 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
ой, чего это он в обморок падает? оО
и слэша что-то маловато хД

2015-04-10 в 23:01 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas,
так получилось... *разводит руками*
не виноватая я! оно само приползло)))
но я честно старалась.
теперь осталась надежда на ключевую сцену, эх...

URL
2015-04-11 в 02:29 

assia.taivas
heartbeat of the Earth
=Лютик_Эмрис=,
просто теперь же интересно, что с ним такое случилось) так сильно испугался?))
теперь осталась надежда на ключевую сцену, эх...
дерзай!)

2015-04-11 в 02:57 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
assia.taivas,
еще не знаю что
это скоро прояснится)

URL
2015-04-11 в 12:42 

Миклош_Бальза
Любовь к себе - это роман на всю жизнь
ты просто стесняешься)) а красиво описывать такие сцены ты умеешь, уж я-то знаю.. и не только описывать...

2015-04-11 в 13:14 

=Лютик_Эмрис=
Komm, geh mit mir zum Meer... auch wenn wir untergehen / Sage Ja! (c)
Миклош_Бальза, вполне может быть)

URL
   

Season's End

главная